Предлагаем вашему вниманию новый интерактивный раздел, где вы сможете поделиться своими способностями красиво излагать свои мысли или интересно рассказывать. Будем рады, если вы захотите представить свое произведение (рассказ, очерк, стихотворение) на суд наших посетителей. Кстати, можно попробовать себя и на роль критика и высказать своё мнение по прочитанному. Но не забывайте, что это не сайт профессиональных писателей и поэтов. Поэтому, будьте снисходительны к творчеству начинающих.

Для размещения вашего произведения на нашей странице, просто нажмите кнопку "добавить новость" и скопируйте его сюда. В самое ближайшее время ваш рассказ (стихотворение) будет рассмотрен модераторами и опубликован в этом разделе.

Свет конца не случилось. Одни досадно ныли, что в другой раз не придет удачи так беструдно спастись. Другие спешили прожить круглый год, чтобы в следующем, некруглом, забыть о дискомфорте. Страшного суда ждали и двести лет назад и семьсот и всякий раз юбилейно. А нынче мир сотворенный прожил по закону дня и ночи семь тысяч двести лет. Всего через восемь лет в соответствии с европейской привычкой считать дни в Новом Завете семь тысяч двухсотый год станет невыразительным тысяча шестьсот девяносто первым/девяносто вторым. Но придет другой круглый год – тысяча семисотый, и снова всех пронесет.
До реформы Новый год приходил в сентябре. В Куймани в эту пору снимали раннюю капусту. Семь тысяч двести первый продлевал жизнь земную, и потому капуста была в радость.

У многих отлегло. А у Богдашки Еремина и не прилегало. Он в Куймани был за блаженного, и его не касались страхи Страшного суда. Богдашка на сто лет вперед свои грехи отмолил. Нет, это не он так решил, так другие думали. Уж если им, другим, ответ держать, то Богдашку Господь уже испытал. В патриаршей Куймани люди жили все больше серьезные, Христовы. Двенадцать лет назад пришли они на дикое поле и придумали Куймань, а были все без надрыву – свои, патриаршие, погляделые. А Богдашка мальцом прибился. А сколь давно – не упомнит. Говорит: «Лет с двадцать, и больши». А где «больши», когда Куймани двенадцать лет! Но все одно в Куймани он застарелый, свойский. И всякий ему рад. Потому как Богдашка зла людям не делал. Не умел.
Жил Еремин на чужом дворе – у Андрюшки Симакова, крестьянина доброго, в работе уважительного. Да был не женат, потому как одним словом – блаженный. А любил Богдашка лошадиное племя. По вся нощи за конями ходил, холил их да лелеял. А был у Богдашки мерин гнедой, грива налево с отметом, на лбу звезда, на спине беленка. А звали мерина Желваком. И был мерин страсть какой ласковый. В хозяина.
У Богдашки были омшаник да конюшня под одной дранью. Так и жил он с мерином через стенку. И всякую минуту чуял его фыркоту. И не было ему слаще покоя от той фыркоты. А еще ходил он к мерину да разговор с ним водил всякий. Потому как с людьми хуже получалось. Или не получалось совсем.

- А что, Желваха, не пойтить ли нам к тому берегу, не глянуть ли на этот? Не все ж с этого смотреть на тот? Любил Богдашка на церкви куйманские смотреть. Только с другого берега любил. Картинка с другого была ярче да полнее, да в лозинках кудрявее. А было в Куймани две церкви древяны. Одна высокая, а другая выше. И было на них по одной главе. И была высокая церковь во имя святого апостола Андрея Первозванного. А что выше – во имя Введения Пресвятыя Богородицы.
Был у Богдашки в каждой церкви свой угол, а у паперти и Христово подаянье. Но не за тем стоял он на паперти. А смотрел он с паперти на другой берег. И молился Богу на другой берег.
И смотрел он в дали, которые ведал и любил, и которые звали его всякую бессмысленную минуту.

- А пойду на меленку на Усть-Куймани. На сильную воду погляжу. А соскребу муки на калач, да в Ворках терновых ягод набузую. Пустил он Желвака врысью, чтоб до темени обернуться. Да где – обернуться, когда все страсть как интересно да завлекательно. Тут тебе и птички в небе собираются, и лягушки в пруду друг дружку переорать дуются. А вон волчата баранью требуху треплют, мамке спасибо! И так всё радостно и Божьему замыслу полное подтверждение!
За версту до Усть-Куймани сбросил порты, сиганул в студеную куйманскую воду остудиться. Откуда-то быстрым течением нанесло яблок белого наливу. Богдашка собрал дюжину. Ел сам и Желвака не обидел.
В Усть-Куймани четверо мужиков цепами молотили пшеницу. Еще четверо – набивали мешки и носили на телегу. Увидели Богдашку – засмеялись.

- Здорово, Божий человек! Опять, чай, на быстрину смотреть понаехал! - И как это ты с такой радостью да при голом пузе!

Богдашка спешился да поклонился. И только-то. Шел под гору да на пузо свое поглядывал. Думал рубаху где оборвал. Но не оборвал. Напротив меленки была плотина. Тут всякий раз Богдашка смотрел на воду, что кипела и пенилась от быстрого бега. Страсть как любил он быструю воду. От того, что по-другому бежать она не могла. Только быстро. И смотреть Богдашка на быструю воду мог весь день и всю ночь. А еще любил той воды громкий разговор. Через шум падающей воды Богдашкины думы пробирались с натугой, словно их кто не пускал. Только думы эти всегда были просторнее да Богу милее. Так в позапрошлый раз надумал он присыпать песком дорожку к куйманским церквам, чтобы не таскать на сапожищах осенний чернозем к самому престолу.

День клонился к вечеру, а погода менялась на холод. Совсем ни к чему вдруг пошел дождь и задул ветер. Богдашка раскрыл, было, котомку, да спохватился: поехал-то от церквей, а в котомке всего богатства – две кочерыжки, что не сгрыз давеча. Перед глазами пробежал зверек с мышью в зубах. У плотины возникли прошлые мужики. Чего-то перетаскивали.

-Ей, Божий человек! Пособи телятку съесть, да в Москву жернов отнесть. -Чего мокнешь, дурья башка. Иди под навес…
Богдашка нехотя пошел под навес. За ним следом – Желвак по собачьи преданно. Мужики закусывали. Ели крутые яйца с зеленым луком и хлебом. Запивали мучным квасом, от которого пахло вишней и мятой. У Богдашки в животе закрутило.

-Как звать-то тебя, Божий человек? На-ка, отъешь гостинцу… Чай, в Куймани яйца круглее, да у нас сытнее… Вот тебе и хлебушку. Куйманский гость угощался стыдно и долго еще не мог решить, что делать с хлебушком. А корка пахла знатно. О том и Желвак сказал, когда ноздрей дергал.

-Ешь-ешь, чего утробу мучаешь… А то она у тебя в конец озябла. Богдашка отворотился от друга мерина и вкусил хлебушку. Только Желвак – не дурак, мордой через плечо перевесился. Своего попросил. Ну и получил по родственному.
-А что капуста в Куймани для гусиных щей поспела?
Богдашка благодарно кивнул головой, словно вопросу обрадовался.
-А гуси?..
И с гусями, видать, все в порядке, потому как гостюшка еще пуще осмелился.
-Ну, ты балагур! – Засмеялся за всех мужиков самый видный, - А вот как я к тебе понаеду, не прогонишь?..
Как было прогнать доброго мужика. Богдашка раскрыл свои щедрые глаза, в которых всякий неграмотный прочтет лучше грамотея:
-Приходи славный человек, на чем Бог послал. И вы, люди добрые, приходите…

Дождь к темнушке замирился. Мужики наградили Богдашку кулем муки, и ушли восвояси. А Богдашка долго еще, сидючи на соломе, просветленно улыбался. Ему почему-то было хорошо. Перед глазами пробежал зверек с мышью в зубах. А сам рыжий с белой грудкой. Богдашка хотел посмотреть в другой раз на быструю воду, да ноги не встали. Она шумела совсем рядом. Шумела всякую минуту. И от того Богдашке было мирно. И задремал он в мокрой соломе.
А когда вернулся ум, Богдашка увидел две черных бусинки глаз над востреньким носом. Бусинки были с огоньками, полными любопытства. И были совсем рядом, почти нос к носу.

-Ласка! – подумал Богдашка.
-Человек! – подумала ласка и на всякий случай нырнула между грубых досок под навесом.
Ласку Богдашка видел давно в детстве. Он видел, как юркий зверек заплетает конскую гриву. Или ему только казалось, что видел. Но все равно, он твердо знал, что ласка плетет гриву при всякой лошадиной оказии. А зачем плетет, того не знал. И угодно ли то Богу, того не ведал.
-А что как испоймать ласку-то? Да в гривку Желвахе. Только понасилку небось плести не станет…
Так подумал Богдашка и полез рукой между досок, не надеясь, однако, на успех. Но успех случился. После малой возни в правой руке Богдашки вилась ласка, грызя при этом его средний палец. Зубы у ласки – щучьи. А хватка мертвая. Охотнику ее бы пустить, чтоб не грызла дальше. Только Богдашке страсть как понравилась нечаянная удача, и отпускать ласку он не желал. Левой рукой в натяжку удачник оторвал добычу от прокусанного пальца. Зверек же продолжал виться, норовя ухватиться за палец покрепче. Проворный Богдашка взял котомку. Засунул в нее ласку. Завязал оборки.
-Ух, ты, - выпалил он вслух, без привычки радуясь открыто.
Ласка кувыркалась в котомке долго, покуда не притаилась. Тогда охотник влез в седло и отправился назад, в Куймань.
Он ехал и думал:
-А что как приручу. Красоту такую ласковую.
Подумал и засмеялся, посмотрев на палец. А на пальце того и было, что восьми щучьих зубов отметы.

Однако ночная темнушка завладела пространством. Бывшие в вечер тучи давно сползли за горизонт, и на небо всплыла без двух ночей полная луна. Она-то и привела Богдашку домой. В Желвакиной конюшне стояла кадушка из под овса. В нее и вытряс из котомки добытую тварь счастливый Богдашка. Ласка, словно пьяная, завертелась вокруг собственного хвоста. Но не быстро. А лениво. Или, скорее, пришибленно.

-Умаялась, бедняга, - подумал Богдашка, - прости, милая. Вот свой интерес испытаю, тогда пущу тебя на волю. Долго полуночник, опершись на края кадки, разглядывал зверька, не заботясь о сальной свече. Потом, насмотревшись вволю, налил в крынку воды и тихонько спустил вниз. Ласка была в побежденном напряжении и на воду не позарилась. И на палец тоже. Лежала себе, распластавшись, наверно, понимая, что теперь и она словно мышь, которую – поиграют да съедят.

Поутру Богдашка запряг телегу и поехал за песком на Голыш. Над речкой Куйманью в версте от села был буерак. Песок в нем желтый-прижелтый. А посреди буерака из песка торчал голыш. В буераке песок брали завсегда. Голыш становился все больше, а годков через пять и вовсе вылез наружу размером с добрую корову. А еще над буераком был Поганый погост, где в моровое поветрие копали падшую скотину. Голыш, похожий на корову, слыл могильной плитой всякой неудавшейся скотине. И, бывало, идет какая тетка, крестится да гуторит: матушка моя, Милка… Богдашка набросал песку полную телегу и к обедне был у церквей. Болел покусанный палец. Только о нем Богдашка не думал. Знай, присыпал дорожки к церквям и пел что-то себе под нос. А еще хотел после дела навестить быстрей свою ласку.
Из Введенской церкви вышел батюшка Иррадион. Посмотрел на Богдашкино прилежание.
Вымолвил как спел на клиросе: Красота!
И только-то.
Богдашка управился скоро. Две застарелые бабы в черных поневах, монастырского виду, закудахтали:
-Ой, соколик, какой ты молодец! Дай Бог тебе здоровья!
И, сторонясь дорожки, почистив сапожки о привычную ступеньку и крестясь на Богородицу, взошли в церковь. После них пришли гусак с гусыней да четыре гусиных подростка, и, не стесняясь Богдашки, принялись чвиркать на песок.
-Кышь – кышь, - прогнал их Богдашка.
Гуси, как водится, зашипели, но, зная свой грех, пошли прочь.
Дома Богдашка поел жареных карасей на скорую руку, и понес одного своей ласке. А ласка была в печали и почти не казала жизнь. Рыбу она не ела, а воду не пила. Богдашка с опаской протянул руку. Ткнул пальцем в бок. Без интереса. Погладил кроху одним пальцем. Далась. Взял на ладошку. Пустила.
-Отнесу ее в лог, - подумал Богдашка, - больно она хлипкая, как бы не померла.

А в логу текла во всю дождливая вода. Пустил ласку Богдашка. Побежала она без разбору то в бок – то поперек, и угодила аккурат в дождливый ручей. Понесло ее течением без всякой милости. Бросился человек спасать зверюшку. В воду бросился. Вроде, спас. Да куда там: нахлебалась ласка мутной воды, пустила из ноздрей пару пузырей и затихла. Потрепал Богдашка ласку, обтер рукавом. Жизни не кажет. Подергал за лапки. Всё. Заплакал Богдашка. Ух, как заплакал. Тихий-тихий. А тут на всю округу. Один покой, что не видел никто. Вспомнил, как испоймал ее. Случайно. Не надеясь. Зачем Бог помог? А теперь крошка померла. Ни за что. Захлюпал Богдашка пуще. Аж борода взмокла.
-Прости меня Христа ради, – хлюпал убивец, - прости мне интерес окаянный. Век за тебя буду Бога молить, тварюшка ты хлипкая, ласка ты ласковая…

Ах, как плохо было Богдану. Ах, как погано. Закопав ласку, пришел он в свой омшаник, упал на скамью. Тихо лежал до вечеру, не шевелясь. На палец все смотрел покусанный, будто и не палец это вовсе, а сама ласка. Только не была ласка рыжей, а грудка белой. А была ласка – синей, да болела больно. А как услышал звон в четыре колокола, вскочил и побежал в церковь грех свой молить. -Прости меня Господи, раба презренного, тварь не достойную. За убогость мою треклятую. За голову пустопорожнюю, - плакал богомолец на коленях, да головой оземь бился.
Службы не было. В храме всех людей – три человека. Смотрят – в толк не возьмут: что с нашим блаженным, какой на нем грех.
-Что ты, Богдашка? Что ты, касатик? – спросила шепотом одна старушка, - не таись, какой твой грех?
Вскочил несчастный и из церкви – прочь.

Через два дня пришли к Богдашке Еремины. Нету Богдашки да нету. Пора бы в толк взять – куда делся. А Богдашка здесь, дома. Только как не живой. На полу земляном сена вязанка, да Богдашка посередь. -Ей, Богдашка, ты чё?.. Ты живой?
Молчит Богдашка, только едва повернулся.
-Может беда какая? Ты скажи, а мы, Бог даст, совладаем… Тут Анница творог сняла. Дюжа скусный…
Андрюшка Симаков, мужик добрый, пригнулся над Богдашкой да за плечо тряхнул:
-Ну, давай, вставай. Какая твоя беда? Вон и Желваха твой с утра пляшет, тебя спрашивает. Ты это чё удумал-то, болеть что-ли?
Подумал Андрюшка, да лоб у суседа потрогал. А лоб то – сковороду ставь карасей жарить.
-Тьфу ты, вот напасть… Анница! – закричал Андрюшка, - Анница, куды тебя… Давай – спасай Богдашку. В огонь горячий!
Забегали Симаковы. Сусеки свои опрастали на корень какой да на всякую малину.
-Ну-ка, пей, касатик, тебе это пользительно, - охала над Богдашкой Анница, - тебе помирать никак нельзя, ты нам Божья радость.
Сказала, а сама на образа крестится.
Улыбнулся Богдашка. Слова ему приглянулись. Глаза закрыл. А все улыбается.
Отвел Андрюшка жену в сторону:
-Ну-ка иди к батюшке. Зови. Чует мое сердце не доброе… Он не токмо горячий, а синий какой-то.
Пришел батюшка Иррадион. Головой качает.
-Как же, - говорит, - он анадысь дорожки сыпал совсем здоровый.
Радостно было смотреть Богдашке на крест. Поцеловал он крест. Улыбнулся. И помер.

Хоронили Богдашку другой день после второго. Народу пришло – все село. Отпевал батюшка Иррадион. Грусно отпевал. А за Богдашку – радостно. Одно слово сказать – спасся. Приехали чужие люди. Из Усть-Куймани приехали. Видать, как-то проведали. Те самые, что Богдашку хлебушком угощали да кулем муки наградили. Другами Богдашкиными назвались, а как звать не знают молчуна куйманского.
-Прости Господи рабу Божьему Богдану пригрешения вольныя и невольныя… - поет батюшка.
-Бог дал – Бог взял! – сказал, вздыхая, сусед Симаковых Васька Филипов.
-Он всяку тварь любил. Сроду никого не забидит: что собаку, что гада ползучего, - поддержал сусед с другого боку Кленка Полуехтов.
-Да, чуден был… Дает ему Петрушка Демин сала шлепок. А сам: «Помнишь Кузю… Славное сало получилось!» Так Богдашка почернел да заплакал. Сейчас в гробу лучше!

В конюшне на Симаковском дворе плакал мерин Желвак. Он какой-то своей лошадиной мозгой знал про Богдашку. И страсть как ему было обидно, что никогда впредь не облабызает Богдашка его морду. А Богдашка лежал как жил – молча. Но он уже знал, что его любили. Не понарошку любили, а вправду. И он улыбался.

Александр Гамаюнов
29. 03. 2004 г. Москва - 18972 Просмотров

Комментариев (1)